НРАВСТВЕННОЕ И ПЕДАГОГИЧЕСКОЕ ЗНАЧЕНИЕ ПРИВЫЧЕК

Константин Ушинский

Глава 15 из книги: Ушинский К.Д. Педагогические произведения, В 6-ти тт. т. 5, М.: Педагогика, 1990, с. 153-158, 479-482.

Различные взгляды на силу и значение привычки (1-2). Наш взгляд (3-7). Значение навыка в учении (8).

1. Уяснив природу привычки, обратимся теперь к нравственному и педагогическому ее значению. Аристотель называет привычками: мудрость, благоразумие, здравый смысл, науки и искусства, добродетель и порок, и если, как замечает Рид (Works of Read. Т. II. P. 550), он хотел этим высказать, что все эти явления усиливаются и укрепляются повторением, то мысль его совершенно верна. «Кто может, — спрашивает Бэкон, — сомневаться в силе привычки, видя, как люди после бесчисленных обещаний, уверений, формальных обязательств и громких слов делают и переделывают как раз то же, что они делали прежде как будто бы они были автоматами и машинами, заведенными привычкою?» (Oeuvres de Bacon. T. II. P. 342).

По мнению Макиавелли, в деле исполнения нельзя довериться ни природе человека, ни самым торжественным обещаниям его, если то и другое не закреплено и, как бы сказать, не освящено привычкою. Лейбниц, как мы уже говорили, три четверти всего, что человек думает, говорит и делает, приписывал привычке. Если Бэкон полагает, что «мысли людей зависят от их наклонностей и вкусов, речи — от образования и учителей, у которых они учились, и мнений, которые они приняли, но что только одна привычка определяет их действия», то такое ограничение области привычки одною практической жизнью зависит от того, что Бэкон не обратил внимание на смысл слов: «наклонность», «вкус», «учение», «мнение», а то, без сомнения, он заметил бы, что во всех этих явлениях, которые он противополагает привычке, работают сильнейшим образом, если не исключительно, те же привычки и навыки.

2. Но если все более или менее согласны в громадном значении привычки в жизни человека, то в отношении ее нравственного и педагогического значения существует большое разногласие. Английское воспитание ставит на первый план сообщение детям добрых привычек (в силе привычки заключается сила воспитания (The Principles of Common Scholl. Education. J. Carrie. Edinb., 1862. P. 16); учение есть передача принципов, а воспитание — передача привычек (The Training System, by D. Stow. London, 1859. II Edit.). Co времени Локка нет, кажется, ни одной английской книги о воспитании, в которой бы не повторялось то же самое); германское далеко не придает им такой важности; а Руссо, например, прямо говорит, что «единственная привычка, которую он даст своему Эмилю, — это не иметь никаких привычек» (Emile. P. 39); Кант тоже смотрит на привычку с презрением, и единственная допускаемая им привычка, и то для пожилого человека, — это обедать в свое время (Anthropologie. § LIII). Но в этих крайностях нетрудно видеть увлечение системою. Гораздо благоразумнее для педагога глядеть на значение привычки не глазами физиков и систематиков, но так, как смотрел на него величайший из знатоков всех стимулов человеческой жизни — глубокомысленный Шекспир, который называет привычку то чудовищем, пожирающим чувства человека, то его ангелом-хранителем (Hamlet. Act III, scene IV).

3.   Действительно, наблюдая людские характеры в их разнообразии, мы видим, что добрая привычка есть нравственный капитал, положенный человеком в свою нервную систему; капитал этот растет беспрестанно, и процентами с него пользуется человек всю свою жизнь. Капитал привычки от употребления возрастает и дает человеку возможность, как капитал вещественный в экономическом мире, все плодовитее и плодовитее  употреблять свою драгоценнейшую силу — силу сознательной воли и возводить нравственное здание своей жизни все выше и выше, не начиная каждый раз своей постройки с основания и не тратя своего сознания и своей воли на борьбу с трудностями, которые были уже раз побеждены. Возьмем для примера одну из самых простых привычек: привычку к порядку в распределении своих вещей и своего времени. Сколько такая привычка, обратившаяся в бессознательно выполняемую потребность, сохранит и
сил, и времени человеку, который не будет принужден ежеминутно призывать свое сознание необходимости порядка и свою волю для установления его и, оставаясь в свободном распоряжении этих двух сил  души, употребит их на что-нибудь новое и более важное? (совершенно то же, что дает человеку экономический капитал в экономическом отношении).

4. Но если хорошая привычка есть нравственный капитал, то дурная в той же мере есть нравственный невыплаченный заем, который в состоянии заморить человека процентами, беспрестанно нарастающими, парализовать его лучшие начинания и довести до нравственного банкротства. Сколько превосходных начинаний и даже сколько отличных людей пало под бременем дурных привычек! Если бы для искоренения вредной привычки достаточно было одновременного, хотя самого энергического усилия над собой, тогда нетрудно было бы от нее избавиться. Разве не бывает случаев, что человек готов дать отрезать себе руку или ногу, если бы вместе с тем отрезали и вредную привычку, отравляющую его жизнь? Но в том-то и беда, что привычка, установляясь понемногу и в течение времени, искореняется точно так же понемногу и после продолжительной борьбы с нею. Сознание наше и наша воля должны постоянно стоять настороже против дурной привычки, которая, залегши в нашей нервной системе, подкарауливает всякую минуту слабости или забвения, чтобы ею воспользоваться: такое же постоянство в напряжении сознания и воли — самый трудный, если и возможный, душевный акт.

5. Впрочем, в неисчерпаемо богатой природе человека бывают и такие явления, когда сильное душевное потрясение, необычайный порыв духа, высокое одушевление одним ударом истребляют самые вредные наклонности и уничтожают закоренелые привычки, как бы стирая, сжигая своим пламенем всю прежнюю историю человека,
чтобы начать новую, под новым знаменем. Евангелие представляет нам пример такого быстрого изменения души человеческой в одном из разбойников, распятых со спасителем. Если мы вникнем, какая сильная и глубокая душевная драма могла вызвать из уст разбойника, страдающего на кресте, его замечательные слова, то поймем также и значение обращенных к нему слов спасителя. Сильная душа нужна была для того, чтобы посреди мучений креста подумать не о себе, а о другом, кто страдал невинно, сознать законность своего наказания, всю глубину своего падения и все величие другого. Такая минута есть действительно переворот души и может сделать душу разбойника чистою душою младенца, для которой открыты райские двери. Но огонь, выжигающий вредное зелье с корнем, может зародиться только в сильной душе, да и в ней не может пламенеть долго, не ослабевая сам или не разрушая ее временной оболочки. Существует поверье, что внезапное оставление человеком своих привычек есть предвестие близкой смерти; но это справедливо только в том отношении, что действительно нужен сильный организм и благоприятные обстоятельства, чтобы человек мог вынести иную крутую душевную перемену, и что в старые годы такая крутая перемена может подействовать разрушительно на организм, может быть, приготовляя человека к лучшей жизни.

6. Вглядываясь в характеры людей, мы легко отличим характер природный от характера, выработанного самим человеком (характер есть уже сумма наследственных и выработанных наклонностей организма: в одних характерах преобладают наследственные наклонности, в других — выработанные). Есть люди от природы с отличными наклонностями, для которых все хорошее является природным влечением; но есть и такие, которые сознательно борются всю жизнь со своими дурными врожденными стремлениями и, одолевая их мало-помалу, создают в себе добрый, хотя и искусственный характер. Характеры первого рода кажутся нам привлекательней: для них так естественно делать добро, что они привлекают нас именно этой природной легкостью, грацией добра, если можно так выразиться.

Но если мы захотим быть справедливыми, то должны будем отдать пальму первенства характерам второго рода, которые тяжелой борьбой победили врожденные дурные наклонности и выработали в себе добрые правила, руководствуясь сознанием необходимости добра. Такие сократовские характеры вырывают с корнем зло не только из себя, но, может быть, из своих детей и внуков и вносят в жизнь человечества новые, живые источники добра (христианство, снимая с человека наследственный грех, внесло в человечество и в этом отношении великий животворный принцип личной свободы; над человеком уже не тяготеет неотразимая судьба древнего мира, переносимая теперь учением материалистов с мифологического неба в законы материи).

Пока жив человек, он может измениться и из глубочайшей бездны нравственного падения стать на высшую ступень нравственного совершенства. Этот глубокий психологический принцип, проглядывающий, наконец, и в европейских законодательствах (которые вообще сохранили много языческого, римского наследства), внесен христианством в убеждения человечества (новейшие теории уголовного права все более и более переходят к исправительным наказаниям; а необходимость смертной казни сильно уже подкопана. Замечательно, что в нашей древней истории Владимир Мономах — эта глубоко славянская и вместе христианская личность — завещает детям своим не губить ни одной христианской души, не казнить смертью даже того, кто повинен в смерти: хотя греческое духовенство даже еще Владимира Святого уговаривало казнить разбойников смертью. Так родственна истинно христианская идея истинно славянской душе).

7.   Наследственные наклонности, распространяясь и наследственно, и примером, составляют материальную основу того психического явления, которое мы называем народным характером (просим читателя не забывать, что мы говорим здесь не об одних чисто рефлективных и бессознательных действиях, но и о таких, в которых рефлективный характер составляет какую-нибудь, хоть малую, долю. Если человек или народ хоть сколько-нибудь привык к какому-нибудь образу мыслей, действий или чувств, то здесь есть уже своя доля рефлекса: бессознательного, из нервного организма выходящего побуждения). Если привычка, говорит Бэкон, имеет такую власть над отдельным человеком, то власть эта еще гораздо больше над людьми, соединенными в общество, как, например, в армии, училище, монастыре и т. п. В этом случае пример научает и направляет, общество поддер­живает и укрепляет, соперничество побуждает и подстрекает; наконец, почести возвышают душу, так что в подобных общинах сила привычки достигает своей высшей ступени (Oeuvres de Bacon. Т. II. P. 312).

Ясно, что здесь сила примера и сила привычки смешаны, и действительно, если эти две силы действуют заодно, то почти ничто с ними не может бороться. Вот почему, например, те воспитательные заведения, которые, будучи проникнуты одним, давно укоренившимся духом, будучи постоянны в своих действиях, определенны и настойчивы в своих требованиях, кроме того, еще соответствуют народному характеру своих воспитанников — обладают тою воспитательною силой, которой мы удивляемся в английских и американских училищах и институтах.

Телесные основы народного характера передаются так же наследственно, как и телесные основы характера индивидуального человека; они также изменяются и развиваются в течение истории под влиянием исторических событий, как и характер индивида под влиянием его индивидуальной жизни; но конечно, эти изменения народного характера происходят гораздо медленней. Великие люди народа и великие события его истории могут быть по справедливости названы в этом отношении воспитателями народа; но и всякий сколько-нибудь самостоятельный характер, всякая сколько-нибудь сознательная самостоятельная жизнь как посредством наследственной передачи, так и посредством примера принимает участие в воспитании народа, в развитии и видоизменении его характера.

8.   Значение навыка в учении слишком ясно, чтобы о нем можно говорить, читать, писать, считать, рисовать и т. д. — навык играет главную роль. В самой сознательной из наук, математике, навык занимает не последнее место, и если бы нам всякий раз должно было подумать, что 2х7=14, то это сильно задерживало бы нас в математических вычислениях; но за словами дважды семь язык наш механически произносит, а рука пишет — четырнадцать. В каждом слове, которое мы произносим, в каждом движении руки при письме, во всяком мастерстве есть непременно своя доля навыка, доля рефлекса, более или менее укоренившегося. Если б человек не имел способности к навыку, то не мог бы подвинуться ни на одну ступень в своем развитии, задерживаемый беспрестанно бесчисленными трудностями, которые можно преодолеть только навыком, освободив ум и волю для новых работ и для новых побед.

Вот почему то воспитание, кото­рое упустило бы из виду сообщение воспитанникам полезных навыков и заботилось единственно об их умственном развитии, лишило бы это самое развитие его сильнейшей опоры; а именно эта ошибка, заметная отчасти и в германском воспитании, много вредила нам и вредит до сих пор. Но об этом, впрочем, мы скажем подробнее в нашей педагогике. Здесь же заметим только, что навык во многом делает человека свободным и прокладывает ему путь к дальнейшему прогрессу. Если б человек при ходьбе каждую минуту должен был с таким же усилием преодолевать трудности этого сложного действия, с каким преодолевал и во младенчестве, то как бы связан был он, как бы недалеко ушел! Только благодаря тому, что ходьба превратилась у человека в навык, т. е. в его рефлекс, ходит он потом, и сам того не замечая, не замечая всех трудностей этого акта; а он так труден, что его едва ли бы могли одолеть животные, если бы в противоположность человеку не обладали этой способностью от рождения (Manuel de Physiologie. Т. II. P. 99).

АВТОРСКИЕ ВАРИАЦИИ К ДАННОЙ ГЛАВЕ ИЗ ДРУГОГО ИЗДАНИЯ

Телесные основы народного характера передаются так же наследственно, как и телесные основы характера индивидуального человека; они так же видоизменяются и развиваются в течение истории под влиянием исторических событий, как и характер индивида под влиянием его индивидуальной жизни; но, конечно, эти изменения на­родного характера происходят гораздо медленнее. Великие люди народа и великие события его истории могут быть по справедливости названы в этом отношении воспи­тателями народа; но и всякий сколько-нибудь самостоятельный характер, всякая сколько-нибудь сознательная, самостоятельная жизнь как посредством наследствен­ной передачи, так и посредством примера принимает участие в воспитании народа, в развитии и видоизменении его характера. (Мы не говорим здесь о влиянии природы страны на характер народный, потому что посвятим этому предмету более обширное место.)

Всемирные исторические деятели и всемирные исторические события точно так же вносят новые принципы в жизнь целого человечества. Эти принципы, вначале новые, чисто сознательные концепции души, мало-помалу, в течение многих веков и многих поколений, делаются привычными убеждениями, привычным образом мыслей и чувств, привычными стремлениями; словом, принципы, вначале совершенно созна­тельные, делаются полупривычками, а, следовательно, изменяют нервную организа­цию целых поколений, ложатся на нее в виде наследственной подготовки к принятию тех или других принципов жизни. Таким всемирным событием, вносящим новые принципы жизни, было, например, христианство, принципы которого и сознательно и бессознательно проникали в человечество и, передаваясь потомственно из рода в род, продолжают развиваться и в настоящее время.

И замечательно, что в наш век, не отличающийся, конечно, особенною религиоз­ностью и когда учения противохристианские сделались модными, принципы и воззре­ния христианства высказываются с большею, чем когда-нибудь, настойчивостью и часто теми же самыми лицами, которые выражают полное неверие в его догматы, а христианская нравственность никогда и не совпадала так с общественным мнением, как в последние десятилетия нашего века. Доказательства сами собой кидаются в глаза.

Какая, например, доля наглости понадобилась бы человеку, который в настоящее время захотел бы защищать законность рабства? При уничтожении у нас крепост­ной зависимости ни один голос не осмелился высказаться в пользу личной власти человека над человеком. Правда, смертная казнь еще находит себе в Европе защитни­ков, но убеждение в ее законности более и более колеблется. Перенеситесь во времена римской империи и подумайте, как бы взглянуло общественное мнение на человека, требующего освобождения рабов; его сочли бы тогда или за врага общества, или за безумца. Величайший философ древности, Аристотель, философскими доводами доказывал законность и необходимость рабства. Такая громадная преграда в нашем характере отделяет нас от древнего мира, и эту преграду создало, работая без устали в течение веков, учение спасителя!

Для психолога и педагога представляет весьма поучительное явление тот факт, очень часто ныне встречающийся, что люди, проповедующие такое миросозерцание, из которого уже никак не вытекают нравственные правила христианства, очень часто являются в то же время самыми пылкими защитниками принципов, которыми христианство обогатило мир. Так, например, отвергая личную свободу в человеке в своем миросозерцании, материалисты требуют этой свободы в своих политических убеждениях; производя в своем миросозерцании человека до степени животного, требуют в то же время признания высочайшего человеческого достоинства; устанавливая такое различие между людьми, какое существует между всеми явлениями природы, требуют равенства прав и для человека с сильною умственною организацией), и для идиота, обладающего самым узким черепом, и для европейца с прямым личным углом, и для негра с его закатившимся лбом, для мужчины и для женщины, столь различных по организму. Материалисты, например, смотрят на человека как на химический процесс и требуют в то же время уничтожения смертной казни, хотя, по их миросозерцанию, отрезать голову человеку и лягушке должно бы значить одно и то же. Они ищут истины и отвергают ложь, хотя, принимая мысль за химический процесс, они должны бы принять всякую мысль за истину, так как нет ложных химических процессов, и т. п.

Это замечательное противоречие между миросозерцанием человека и его нравст­венными принципами, никогда не проявлявшееся в таких резких формах, как в на­стоящее время, должно обратить на себя особенное внимание педагога и показать ему все огромное расстояние, существующее между теорией, опирающеюся даже на факты науки, и нравственными принципами, живущими в обществе и незримо воспитывающими новые поколения. Но не должно ли это убедить нас в то же время в бессилии над нашим характерам тех умственных, сознательных процессов, которые в нас совершаются? Нет, это показывает только, что, к счастью для человечества, новое миросозерцание не проникло еще в воспитательную деятельность и захватывает человека по большей части в то время, когда христианская традиция и еще более влияние христианского общества глубоко уже подействовали на характер и на нравственные убеждения человека, так что он может тем с большей безопасностью выносить в своем сознании противоположное им миросозерцание. Но если бы это миросозерцание проникло в воспитание и действовало на человека в то время, когда у него начинают формироваться задатки характера, то без сомнения отразилось бы и в его нравственных принципах.

Отсюда уже видна вся опасность для общества и человечества, какая могла бы произойти, если бы воспитание сдвинулось со своих христианских основ. Не разом, конечно, но мало-помалу начали бы проглядывать в индивидах, а потом и в общественном характере те нравственные принципы, которые могут быть выведены из миросозерцания материалистов, совершенно безвредного, пока оно остается научной теорией. Вот почему те воспитатели, для которых дороги принципы, подобные принципам личной человеческой свободы, человеческого, ничем неоценимого достоинства, равенства людей перед законом, уважения к правам всякого человека, кто бы он ни был, словом, всё то, что скрывается под обширным именем гуманности, не должны успокаивать себя той мыслью, что миросозерцание, какое бы оно ни было, не отразится в принципах жизни.

Положим, что устроилась бы школа, в которой все преподавание основывалось бы на материалистическом миросозерцании. Такая школа, принеся свою долю вреда своим воспитанникам, конечно, не успела бы провести материализм в их характеры и сделать его критерием их нравственных принципов. Окружающее детей общество, литература, сами, наконец, наставники, в которых материалистическое миросозерцание является покуда плодом одного умственного процесса, поддерживали бы в них и развивали примером и непосредственным воздействием, если не учением, нравственные убеждения и привычки, вовсе не вытекающие из материалистического миросозерцания. Но если бы это направление выразилось не в одной школе, а во многих; если бы оно распространилось в обществе, проникло в литературу, выразилось в произведениях фантазии; если бы в семье своей дитя встречало то же направление, какое встречает в школе; если бы, наконец, смелые и логические головы, которые, не боясь осуждений, вывели бы из своего миросозерцания прямо вытекающие из него нравственные принципы жизни, то мало-помалу в обществе начали бы появляться не только слова, но и поступки, не только убеждения, но и характеры, последовательно и цельно развитые из такого воззрения на мир.

Вот почему каждый, кто принимается за дело воспитания, прежде чем начать сеять в детские души семена материалистических воззрений, должен посмотреть на плоды, которые могут вырасти из этих семян, и, не обманываясь теми характерами, в которых это миросозерцание уживается с нравственными принципами — плодами совершенно других воззрений,— подумать о том состоянии человека и общества, в которое они пришли бы, если бы материалистическое воззрение на мир сделалось таким же источником нравственных стремлений и общественных отношений, каким доселе являлась христианская религия, создавшая в обществе европейских народов то глубоко христианское, свободное общественное мнение, которым сами последовате­ли материализма так увлекаются.

Если теперь нельзя еще покудова бояться, чтобы из материалистического миросозерцания возникли оправдание деспотической власти одного человека над другим, презрение к человеческой личности, равнодушие к праву и правде, полная бесправность отношений, уважение к одной силе, жестокость — словом, все те страшные явления, которые замечаем мы в обществах дикарей и язычников, то это только пото­му, что материалистическое миросозерцание скользит покуда по поверхности общества, не проникая вглубь его, не проникая даже и в характеры тех лиц, которые сделали его своим миросозерцанием. Но не должно забывать никогда, что семья и школа, имея дело с мягкими характерами детства, оказывают всегда самое сильное влияние на укоренение в убеждениях и воплощение в характерах тех идей и принципов, которые вырабатываются наукой и цивилизацией.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Новейшее время с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s